Утро Настасьи Дмитриевны не задалось. Будильник прозвенел раньше, чем организм мог проснуться. Глаза не открывались, ноги поплелись к клозету. Там впервые за несколько дней все сработало, как часы. И на ощупь была вытянута влажная салфетка. Организм сработал, а вот главный центр управления продолжал спать. И забыл, что салфетки еще бывают для протирки сантехники. Купила когда-то, а мыла все по старинке.

Что время тратить и объяснять? Все же понимают разницу между мягким слоем алое вера и салфеткой с алкоголем для уничтожения бактерий.
Глаза открылись и уже не могли даже моргать. Тело затряслось, сдерживая крик. Разбудить соседей не входило в утренние планы.

Окончательно взбодрившись, Настасья Дмитриевна направилась готовить завтрак. Как обычно, сварила две овсянки. Одну на воде.  Другую на молоке. Накрыла на стол. Кофейник белый бабушкин изысканный. Чашки. Овсянка. Горсть замороженной клюквы сверху. На горячей каше моментально растаяла и дала цвет, сок, аромат.
Накинула на плечи пуховый тонкий платок и подошла к окну. Привычный пейзаж умиротворял, но не вселял надежду на наступающий день.

Обернулась к двери. Никто не вошел в крохотную кухню.
Вздохнула. И села завтракать. 
Есть не хотелось и она открыла томик с рассказами. Пробежалась глазами по первым строкам и резко закрыла книгу.
Что ж надо идти. Она привела себя в порядок, оделась и подошла к двери.

Минута на скромную молитву перед выходом.
И вот уже она идет по заснеженному городу, такому притихшему и нарядному. В льдинках, в замерзших лужах.
Дорога до работы не была длинной. Около двадцати минут. Из них пять можно стоять на мосту и смотреть на замерзшую реку. Местами темная вода проступала синевой под глазами. Ночь бессонная не красит ничье лицо. Река старая подруга не спала всю ночь, как и Настасья Дмитриевна.

Вот и высокое крыльцо родного института, где проработала всю жизнь. Она по привычке сосчитала ступени. Их ровно двенадцать. Как месяцы в году. У марта, например, выбоина в граните. А сентябрь отличается цветом. Его вообще заменили полностью. Истерся. Самый посещаемый месяц для студентов.
Она подошла к массивной резной двери и уже протянула руку к бронзовой голове дверной ручки, как замерла.
Затем тихо попятилась и пошла обратно домой. 
Дома тихо опустилась на маленький пуфик у двери и заплакала.
Шел 30-ый день ее заслуженного отдыха.
Она каждое утро забывала об этом и шла на работу и каждый раз возвращалась.

На столе остыла овсянка. 
— Ты опять не поел,- со вздохом сказала она.
Очистив тарелку, принялась ее мыть, тщательно с двух сторон. Затем  тихо вышла из кухни.
Остаток дня проходил неизменно. Она лежала на кровати лицом к стене, с открытыми глазами и ничего не делала.
Новое  утро неизбежно. Она снова перепутала салфетки. Психанула и выкинула всю пачку в окно.
Иногда достаточно одного нелогичного движения, как весь алгоритм ломается и рождается новая математическая формула. 
Она не сварила кашу. Выпила горячей воды вместо кофе.
— Смысл варить тебе кашу, ты все равно не ешь!
Затем добавила:
— Ты не ешь! Ты не ешь! Потому что ты умер! Ты оставил меня!
А я теперь здесь. Старая идиЕтка ругаю покойника.

Уходя из дому, громко хлопнула дверью.
30 дней полного беспросветного одиночества. Отрицания. Не желания жить. Но если ты чего-то в этой жизни да стоишь, то прежде чем сойти с ума- выполни свое самое безумное, заветное, искреннее желание.

Настасья Дмитриевна много лет преподавала. Студенты ее любили, но той студенческой любовью, когда побаиваешься.
Она в минуты душевного откровения учила их главному: держать удар. Этому учит любая книга. Ее бесила формулировка: мотивирующая литература. Этот язык сухого менеджмента  крадет у нас сокровенные звуки и буквы. 

Правильно сказать: вдохновляющая.

Так вот истинная история способна вдохновить. 

И ее история не серый поток дней, состоящих из маленьких больших дел. Здесь и сейчас, когда единственно близкий человек ушел туда, где нам всем быть. А у нее даже нет здоровья усыновить кошку. Когда наступил заслуженный отдых. Настало время для решительных действий.
 Она собрала всю себя в крошечный немного трясущийся кулак. И пошла вперед по уже созревшему плану в голове.
Через час она уже стояла на пороге квартиры со списком жильцов и вереницей разнокалиберных дверных звонков.
Пробежавшись глазами по списку, уверенно нажала на кислотно- зеленую кнопку.
Через некоторое время из двери высунулась заспанная голова в дредах:
— Ой!
И дверь захлопнулась.
— Саня, открой, это правда я!
Дверь уже открылась настежь и лохматый Саня молча обнял свою учительницу. 
-Говорят, вы на пенсии. А потом… ну… это…-он замешкался.
Я подумал, что вы умерли.
— Вот дурак! Стадия отрицания, забыл что ли?
— Нет, нет не забыл, проходите.
— Я по делу.
— Да какая разница! — Он повел ее за сухую маленькую руку в свою комнату.
Настасья Дмитриевна с интересом рассматривала интерьерный бардак и великое искусство беспорядка.
— Вы это, простите, тут не прибрано. Это, знаете, я ж весь в работе. Не прибираюсь в общем.

Они уже заходили в просторную светлую комнату, заваленную старыми мониторами, системными блоками и всяким другим сочетающимся с электроникой барахлом.
Из-под наваленных одеял на раскладушке свисала очень стройная девичья ножка. Саня ловко закинул ее под одеяло. Раздалось сонное ворчание.
Настасья Дмитриевна скромно присела на краешек плетеного стула. Саня плюхнулся в крупное офисное кресло.
Она довольно складно изложила суть своей просьбы. Как поколение, выросшее без вмешательства электроники в обычную жизнь, она не всегда дружила с кнопками. И в тайне гордилась своей принадлежностью к людям не познавших великую сеть.
Но жизнь есть жизнь, и хочешь-не хочешь, приходится подстраиваться.
Саня внимательно слушал. Кивал головой. Иногда вскакивал и быстро бегал по комнате взад-вперед.

Во время разговора обладательница симпатичной ноги вылезла, позевывая, из-под груды одеял и пошатываясь вышла. Вернулась милая девчушка. В шортиках и маечке. Волосы в хвост. Принесла поднос с тремя смешными чашками. Все из разных сервизов. Немного стертый рисунок. Но целые.
— Кофе?
— Да. Спасибо,- буркнул Саня. Настасья Дмитриевна поблагодарила и пригубила чашку. Аккуратно поставила на стол.
— Не понравилось?- спросила девчушка.
— Божественно,- тоном не принимающим возражения ответила  и чуть смягчившись добавила-  Давление.
— Кстати о давлении, — прокомментировал Саня,- в Испании есть города, где круглый год идеальный столбик барометра. Отклонение максимум на три деления.
— Ты идеальный агент и помощник отчаявшимся старушенциям.
— Отчаявшиеся старушенции акафисты читают или что там еще полагается делать. А вы просто мой идеал.

Она смущенно покряхтела.
— Доехать бы. Да подготовить все.
— Не волнуйтесь, Настасья Дмитриевна. Все будет хорошо.

Девчушка, наконец, подала голос:
— Я схожу с вами в паспортный стол и в посольство. И везде, где потребуется. 
— Спасибо, дорогая. Спасибо.
Спустя всего три месяца Настасья Дмитриевна стояла посреди аэропорта. 
— Пулково,- сказала она тихо,- Я никогда здесь не бывала. Жила в часе езды. А не бывала. Какое индустриальное строение.
— Вот теперь побываете.
За время подготовки они сдружились. Как то по крупице научились чувствовать несказанное. 
Он приобнял ее. 
— Ничего.Ничего. Вернуться всегда успеете.

Квартиру в центре города удалось удачно сдать. Они открыли визу и сделали загран.паспорт.  Саня помог научиться пользоваться планшетом и банковской картой.
Он не просто помогал, он был нанят Настасьей Дмитриевной, как агент. Как ее управляющий.
Были забронированы апартаменты в небольшом курортном городе и куплены удобные дорожные вещи.
Ни разу никуда не выезжавшая Настасья робела. Тряслась и покрывалась мелким бисером пота.
Но твердо двигалась в сторону трапа.
Саня даже нашел через соц.сети людей, которые встретят Настасью Дмитриевну. 
Уже в самолете она тяжело вздыхала и теребила шейный платок. Потом незаметно для самой себя задремала.
Испания.
Воздух другой. 
Суше.
Ароматней. 
Временами резкий, временами пьянящий.
Звуки.
Запахи. 
Небо выше.
Краски ярче. 
С непривычки, кажется, что мир напечатан на глянцевом листе бумаги.
Она застыла перед великолепием и чужбиной. 
Из забытья вывел голос с мягким армянским акцентом:

— О чем задумалась, дорогая? Настасья Филипповна? Я Сане друг бАльшой. 
— Ох, здравствуйте, здравствуйте,- Она засуетилась- Дмитриевна я. Дмитриевна.
— Ээээ точна! Это у ДАстАэвскАгА Филипповна. Я читал.
Карен помог ей добраться и поселиться. Помог купить продукты на первое время и немного побыл с ней, пока она привыкала к новому хозяйству. Где вода включается, как газ работает. 
Впервые за много лет она уснула мгновенно, без снов. Без мыслей.
Усталость навалилась снежным комом и утащила в сон.

Проснулась очень отдохнувшей. План был таков: Она мечтала умереть не в пыльной питерской квартире. Она мечтала закрыть глаза и слышать шум волн. 
И рисовала себе в воображении шляпу от солнца и яркую тунику. Бусы и браслеты.
Он все равно уже там. Ждет. Приду красивая. И немного смуглая.
Первую неделю она ходила по городу. Пила апельсиновый сок и попробовала маленькие смешные бутербродики. Она искупалась. И почему то купила цветы в горшках. Красивые и яркие.
Место, где умереть красиво,  она нашла. Но так вышло, что головные боли оставили ее.
А долгие прогулки без гололеда наполнили силой.
А еще все вокруг всегда кричали ей:
— Привет, красавица! Hola guapa!!! (Ола гуапа)
И она радовалась этому, как ребенок.
И появилась в гардеробе яркая туника, а еще через время она стала гораздо выше колен.
Долгий рассказ, не правда ли?
Да закончу уже.
Она по-прежнему с утра путает кремы, салфетки и все, что можно перепутать.
Она болтает по-испански и уже дважды принимала у себя в гостях Саню с его девчушкой. И в последнюю поездку  их с маленькой девчушкой. 
И к чему я пишу то все это?
А к тому, что совсем скоро  выходит замуж.
Хосе Карлос  глаз с нее не сводит. И бесконечно может слушать русскую речь. 
На завтрак овсянка.